0
0
Рожденные на охоте. Русские женщины северных широт
Фото: Галина Кучеренко
Особенно этот страх посещает тебя осенью, когда каждый уважающий себя медведь уже должен бы на всю зиму улечься спать, посмотрев вечерние новости. Но ты все равно боишься: а вдруг косолапый передумал и решил погулять еще немножко? В октябре, к примеру.
ОТЕЦ НАУЧИЛ МЕНЯ НЕ БОЯТЬСЯ ТАЙГИ
Ты идешь утром в школу — темно. Вечером возвращаешься домой из кружка — светлее не стало. И вот ты проходишь мимо леса, из которого с большой вероятностью может, как фулюган из-за угла, выйти известный в тайге суперхищник. Надеяться, что выйдет кто-то вроде Винни Пуха, который до пятницы совершенно свободен, не приходится.
Летом, конечно, вся местная детвора спокойно ходила за грибами и ягодами, медведи там были, но как-то на расстоянии. А вот осенью это был настоящий хоррор. Потому что медведь-шатун — это не шутки. Это тот, кто не лег вовремя, кто злой, голодный и морально нестабильный. Периодически такие товарищи заходили прямо в деревню. И им у нас были не рады.
Наслушавшись историй о том, что рядом с деревней видели следы, каждое поздне-осеннее утро ты брел в школу, как на фронт…
Старшее поколение всегда объяснит, научит, а если надо, и поругает. Фото: Галина Кучеренко
А потом отец стал возить меня в тайгу. На угодья. И все стало по-другому.
Первая встреча с медведем вживую произошла, когда мне было лет шестнадцать. Мы с отцом рыбачили в устье речки на Енисее. Стоим, ковыряемся — то ли лодку привязываем, то ли еще что-то делаем — неважно. Я поднимаю голову и вижу: из леса к нам на берег идут два медведя. Молодые, двухлетки. Крупные такие, здоровые ребята. Они нас не видят, не слышат: ветер дует с их стороны.
Идут себе по своим медвежьим делам, играют… Я говорю:
— Пап, смотри, медведи идут.
Отец спокойно встает, смотрит и начинает громко свистеть, так, по-мужски. И я крикнула «Эй!» — для комплекта (помощница же!).
Один медведь сразу убежал. Второй встал на задние лапы, посмотрел на нас с видом «извините, я, видимо, ошибся этажом», постоял, подумал и тоже ушел. Не побежал, а именно ушел, спокойно так. Все — и мы, и медведи — сумели сохранить достоинство. Отец вел себя так, будто к нам не медведи вышли, а комар залетел. Ну свистнул, комар улетел. Нормально же. У нас даже ружья с собой не было. А ведь как принято? Медведь — сразу за ружье сразу, стрелять, паника, крики. Но отец был настолько спокоен, что это спокойствие передалось и мне.
И вот такое отношение в нас воспиталось. В естественной среде медведь — это нормально. Да, он большой. Да, он опасный. Но если ты адекватно оцениваешь обстановку, не паникуешь и не делаешь из этого суперсобытия, все будет нормально.
Медведь в деревне — это страшно, потому что он там не на своем месте. Он там ненормальный, больной, голодный. А медведь в тайге — это его дом. Ты в нем гость. Ты свистнул, дал понять, что ты здесь», он посмотрел и ушел.
Вот и вся история. Никакого героизма, никакой драмы. Просто спокойствие, здравый смысл и свист. Может, именно поэтому в тайге мне легко.
Правильно снять шкуру с глухаря для изготовления чучела — особое умение. Фото: Галина Кучеренко
ЭФФЕКТ ЯЗЯ
В мои пять лет жизнь уже показала мне свои главные принципы: трудись, надейся и не слишком привязывайся к результату.
Отец с бабушкой традиционно по весне на берегу Енисея пилили сплавленные в половодье бревна на дрова — сурово и спокойно, как люди, у которых с природой давние, но не слишком сентиментальные отношения. Как трудовую единицу меня расценивать было рано, и дабы пустить детскую энергию во благо, мне выдали удочку с червяками. И вот произошло событие, достойное семейной летописи, если бы семейные летописи вообще вели те, кто пилит бревна на берегу Енисея.
Я поймала огромного язя. Не рыбину, а буквально свой первый серьезный трофей. Мне казалось, что сейчас произойдет справедливость: отец — рыбак, охотник и человек, который должен понимать такие вещи, торжественно признает мой подвиг, а рыбу приготовят не позднее грядущего ужина. Я уже почти чувствовала вкус победы.
Но жизнь, как известно, любит неожиданные повороты сюжета. Бабушка посмотрела на моего язя хозяйским взглядом без особого восторга, но с уважением, и по приезде домой закинула его в морозилку. А назавтра, вернувшись из садика, я выслушала поздравление с тем, что и меня причислили на семейном совете к кормильцам… собак..
Так в пять лет я впервые узнала, что между «я поймала» и «мы это съедим» лежит огромная пропасть. И что даже большой язь, добытый честным детским трудом, может пройти мимо твоей тарелки прямиком в собачью чашку. Собаки, надо сказать, были рады. Я не очень. Зато с тех пор к рыболовному успеху отношусь спокойно: во-первых, он приходит, во-вторых, не всегда к тебе.
Достойный трофей сибирских рек. Фото: Галина Кучеренко
ВЕСНА НА ЕНИСЕЕ
Весна в детстве начиналась не по календарю и не по радио. Она начиналась, когда Енисей решал, что хватит ему лежать подо льдом, и принимался двигаться, трещать, шуметь и вообще вести себя как главный артист сезона.
Я выросла на Севере, и главным весенним событием у нас был ледоход. Это был и праздник, и аттракцион, и премьера, и многосерийный фильм с элементами триллера. Потому что в деревне, как вы понимаете, не было ни театра, ни кино, ни парков развлечений, ни даже детских площадок с унылой горкой, покрашенной в цвет тоски. Все развлечения нам выдавались в естественном виде. Бесплатно. С размахом. И ледоход среди них занимал важное место.
Сначала появлялись первые признаки: то тут, то там начинали кружить чайки, прилетали гуси и утки, взрослые уже поглядывали на небо и мысленно наводили охотничий порядок в голове, белые ночи подбирались все ближе, солнце засиживалось допоздна и вставало рано, будто у него на Севере была важная должность. Ночь стремительно худела и теряла влияние.
А мы, дети, ждали одного: когда же пойдет Енисей. Родители, разумеется, в этот момент немедленно вводили железный запрет: к реке не спускаться. Именно так, с той степенью строгости, которая у детей вызывает не раскаяние и смирение, а исключительно исследовательский интерес. И вот однажды это началось. Енисей двинуло.
Он сначала будто вздыхал, затем принимался греметь, трещать, перекатывать ледяные поля, переворачивать глыбы, и вся река вдруг оживала, как гигант, которому надоело спать. Народ рассаживался по угорам на теплом весеннем солнце, среди тающего снега, и смотрел на это с таким вниманием, будто представление было специально организовано для нашей деревни районным отделом чудес.
Иногда вода поднималась так, что даже взрослые переставали делать вид, будто все под контролем. Однажды мы наблюдали, как мимо на ледяном месиве проплывал чей-то сарай. Не метафорически, а вполне буквально — сарай. Плыл он с таким видом, будто решил сменить прописку без согласования с хозяевами и поехать в турне прямиком к Карскому морю.
Наша деревня стояла на высоком берегу, и нас обычно такие истории обходили стороной. Но в большие половодья все равно было тревожно. На угодьях у отца, на Устье Артюгиной, охотничья избушка была привязана к деревьям, и не для красоты, а чтобы весной она не отправилась в самостоятельное плавание по Енисею.
В тайге никогда не бываешь один, если с тобой твои собаки. Фото: Галина Кучеренко
А потом вода спадала, лед на реке редел, и наступал еще один важный момент: начинали гудеть первые лодки. Это означало, что мир снова стал чуть ближе. Не только через вертолеты и наши легендарные Ан-2, которые летали так, словно делали одолжение и погоде, и географии, и пассажирам сразу. Навигация открывалась, и вместе с ней открывалось чувство, что жизнь снова пошла.
Ну а мы, дети, немедленно шли покорять льдины. Тренировались в искусстве прыгания по ним с сосредоточенностью олимпийцев и с уровнем благоразумия, о котором лучше не рассказывать современным родителям. Однажды мы так допрыгались, что мой товарищ вместе с льдиной перевернулся. К счастью, это было у самого берега и все обошлось. Но всыпали тогда всем — и виноватым, и сочувствующим, и, кажется, даже случайным свидетелям.
Вот такая была весна. Суровая, шумная, смешная, опасная, настоящая. Не нежная, не акварельная, не «зазвенела капель». Нет, капель, конечно, тоже была, но где-то на вторых ролях. Главный солист здесь был Енисей — могучий, шумный, с характером, с манерами большого начальника и с полным равнодушием к человеческим планам.
О ПОЛЬЗЕ РАНЕТКОВОГО ВАРЕНЬЯ В ОХОТНИЧЬЕМ ДЕЛЕ
Сейчас мы с Машкой встречаемся редко, но всегда так, будто между встречами не прошли годы. Садимся пить чай, рядом шумят наши дети, разговоры у нас давно уже взрослые: про дом, работу, здоровье, родителей, про то, как быстро летит время. И каждый раз мне трудно совместить в голове эту спокойную, красивую, серьезную женщину с той девчонкой, с которой мы когда-то проживали целые жизни за один день. С Машкой связано у меня какое-то особенно северное детство — большое, холодное, яркое и очень живое.
Первое воспоминание: мне тогда было лет шесть, но мы уже были людьми крупного замысла. Простые дети ищут стеклышки. Мы же добывали драгоценности — нещадно били бутылки. Коричневые бутылки давали, как нам казалось, янтари, зеленые — изумруды, прозрачные — бриллианты, а разноцветные осколки вообще обещали международную славу. Мы работали с азартом людей, которым уже мысленно завидует вся улица. Под елкой стоял хруст, блеск, размах и, я бы сказала, художественный беспорядок.
Автор статьи на одной из таежных заимок. Фото: Галина Кучеренко
Но, как это часто бывает с настоящими сокровищами, одно из них решило оставить на мне память. Осколок предательски отлетел в бровь, и немедленно пошла такая кровища, что скрыть от взрослых наш археологический триумф не представлялось возможным. Явился дядя Петя — человек, в сущности, справедливый, но без склонности к пиратской романтике, торжественно разогнал наше предприятие, а все сокровища и бриллианты куда-то спрятал. Думаю, в те годы он совершил одно из крупнейших изъятий драгоценностей на Севере.
Вообще воспоминания о Машке приходят ко мне не сплошной лентой, а яркими открытками. Вот мы дразним злого быка Гришку, уверенные, что скорость человеческой мысли выше скорости бычьего бега. Вот зимой катимся по помойке на навозной коробушке в сторону Енисея, потому что у детства, как известно, отсутствует чувство самосохранения, но зато имеется богатая фантазия. Вот строим плот, чтобы уплыть на нем к настоящему Карскому морю…
Северное детство вообще замечательно тем, что там любой лесок кажется полигоном для экспедиции, любой сарай — стратегическим объектом, а любая речка — уже почти океан. Мы росли в уверенности, что мир огромен, но почему-то весь вполне доступен, если выйти из калитки пораньше.
Одним из самых блестящих наших предприятий был, конечно, охотничий бизнес. Это уже класс пятый, девяностые годы, время, когда слово «бизнес» витало в воздухе даже там, где, кроме мороза, дыма из труб и следов на снегу, ничего особенно не витало. Взрослые что-то добывали, меняли, продавали, промышляли, и нам тоже не хотелось оставаться в стороне от экономического подъема страны.
Мы с Марьей всегда мыслили широко. Бизнесов у нас было много, но один синдикат особенно запомнился своей теоретической мощью и практической бесполезностью. Мы решили, что тоже можем охотиться, раз взрослые охотятся. За неимением снегоходов, опыта и здравого смысла выбор сузили до зайцев. Соболя требовали капканов, физической силы и знаний, а заяц казался зверем демократическим: на него, как нам представлялось, достаточно поставить петлю — и все, считай, пошел доход.
У меня были деревянные лыжи «Такмак», у Машки, кажется, «Вятка». Это были такие серьезные лыжи, на которых человек не просто идет по снегу, а как будто сразу становится участником северной эпопеи. Мы вооружились проволокой для петель и, что особенно важно, двухлитровой банкой ранеткового варенья, стащенной из подполья. Варенье было городское, диковинное, почти стратегическое. Мы рассудили так: заяц, конечно, зверь лесной, но и он не дурак. Если его чем-то заинтересовать, дело пойдет быстрее. А что может быть заманчивее ранеткового варенья, мы тогда не знали.
Вышли мы на промысел с лицами людей, уже мысленно подсчитывающих первую прибыль. На морозе обсуждали организацию охотничьей артели, возможное расширение, разделение обязанностей и то, что вообще неплохо бы стать независимыми поставщиками пушнины в пределах отдельно взятой деревни.
Однако километра через два выяснилось, что рыночная среда сурова. Мы обнаружили петли наших конкурентов и сразу поняли, что кто-то уже занял нишу.
Подозрение пало на соседа Леньку — человека предприимчивого и, как теперь сказали бы, с хорошим пониманием конъюнктуры. Но нас это не сломило. Мы нашли густой, хорошо погрызенный зайцами тальник, кругом был заячий помет, и место показалось нам прямо-таки филиалом успеха.
Варенье к тому времени замерзло до состояния, при котором его можно было использовать в строительстве, но мы решили, что для приманки сойдет и так. Раскидали его как могли, поставили три петли и долго спорили, какого размера они должны быть. В итоге, как стало ясно потом, наши инженерные решения больше подходили для белки средних моральных качеств, чем для уважающего себя зайца.
Пальцы мерзли. Проволока не слушалась. Лыжи разъезжались. Но дух предпринимательства в нас был крепче мороза. Мы все привязали, закрепили, осмотрели по-хозяйски и пошли домой, мечтая уже не столько о первом зайце, сколько о том, как будем масштабироваться. Тут, конечно, следовало бы посоветоваться с отцами. Но отцы были на настоящей охоте, куда уходили на пару месяцев безвыездно. А матери, я думаю, если бы узнали, что половина варенья из подполья пошла на прикорм диких зайцев, могли бы навсегда отбить у нас вкус к частному предпринимательству.
За три ходки мы стащили из подполья половину запасов. Зайцы же, как назло, проявили удивительное равнодушие и к нашим инвестициям, и к перспективе сотрудничества. Ни одного трофея мы не добыли. Только намерзлись, натоптались, наспорились и, возвращаясь в последний раз, пришли к неожиданно гуманному выводу: зайцев жалко. И даже хорошо, что охота наша не задалась.
НЕКОТОРЫЕ ДРУЖБЫ НЕ СТАРЕЮТ
Еще один наш «синдикат» рухнул. Но, если вдуматься, не так уж он и рухнул. Потому что главная прибыль тех предприятий была не в зайцах, не в сокровищах и даже не в ранетковом варенье. Прибыль была в том, что детство на Севере умело делать из двух девчонок и двух пар деревянных лыж целую эпоху. Нам было весело до глупости, страшно до восторга и интересно до темноты. Мы не знали слова «ресурсность», зато знали, как за один день стать пиратами, охотниками, путешественниками и почти промышленниками.
Теперь мы сидим с Машкой за чаем, рядом наши дети, у нас взрослые разговоры, дела, заботы, и, казалось бы, жизнь уже давно переоделась во что-то серьезное. Но стоит только вспомнить большую елку, быка Гришку, Енисей, коробушку, плот до Карского моря и зайцев, которых мы пытались соблазнить вареньем, и становится ясно: некоторые дружбы не стареют. Они просто меняют форму.
