0
0
После точного выстрела птица даже не пошевелилась. Косач из туалета
Изображение создано с помощью технологий искусственного интеллекта
Юность давно позади. За ней прошли молодость и зрелость. Что теперь — старость? Вроде бы уже недалеко, но кто знает, когда она начинается? Стоит лишь приехать в дорогие сердцу места — и снова чувствуешь себя тем юнцом, который полной грудью вдыхал ветер странствий, любви и весны.
Я сидел на крыльце и смотрел на поле. Сколько весен и осеней миновало с тех пор, как я впервые оказался здесь? Подросли целые поколения: вчерашние карапузы давно стали мамами и папами, а теперь уже их дети бегают по полю и копаются в грязи на дороге.
Само поле почти не изменилось. Всё так же колосится ячмень или овёс, хотя чаще оно зарастает клевером, в котором любят прятаться тетерева. Деревня отделилась от него живой изгородью из разросшихся кустов и ёлочек, посаженных дачниками. В сырых местах появились ивовые заросли, среди которых каждую весну слышится журчание дупелиного тока.
А когда-то весной с разных концов поля доносилось неугомонное чуфырканье токующих чернышей. Один из токов располагался здесь, под домом Олега. Мы с Лёшкой любили наблюдать за птицами, забравшись на крышу недавно построенной баньки. Или, укрывшись за бурьяном, рассматривали пляшущих косачей в бинокль. Тогда терраски ещё не было — лежал только фундамент из валунов. А старая берёза и дощатый туалет рядом с ней, прямо напротив дома, стояли всегда. Именно из этого туалета мне однажды посчастливилось добыть своего первого тетерева.
Косач из туалета
Тетерева раз за разом прилетали токовать на одно и то же место, но сам ток перемещался то дальше от деревни, то ближе. Я давно приметил участок перед домом Олега, где птицы обычно собирались по утрам. Правда, до него всё равно было далековато для уверенного выстрела. Единственным укрытием на краю поля оказался деревянный туалет.
Выгребной ямы под ним не было: внутри стояло лишь старое оцинкованное ведро, которым пользовались разве что летом. Я никогда не считал себя брезгливым, но мысль о том, что охотиться придётся из туалета, особого воодушевления не вызывала.
Постройка стояла на небольшом возвышении, откуда хорошо просматривалась округа. Но стрелять из маленького окошка под самым потолком было неудобно — разве что встав на цыпочки. Подойти ближе не получалось: старая трава за зиму так примялась, что поле казалось совершенно открытым.
Днём, когда косачи улетели в лес, я шагами измерил расстояние от туалета до тока. Получилось около пятидесяти метров.
«Далеко, но попробовать стоит», — решил я.
Ещё затемно я натянул старую телогрейку и валенки с калошами, которые одолжил Лёшка — мой друг и хозяин местного пристанища, — и отправился к деревянному укрытию. За ночь подморозило, трава хрустела под ногами, а холод норовил забраться за воротник.
Внутри было немного теплее, хотя ветер всё равно пробирался сквозь щели между досками, где проросла трава. Главным недостатком постройки была даже не теснота, а старые скрипучие доски: стоило мне пошевелиться, как они отзывались протяжным стоном.
Ночь незаметно перешла в утро. Я даже не заметил, когда на поле появились птицы. Сначала из серого мрака доносилось лишь характерное бульканье, а потом всё разом загудело и зачуфыркало.
В узкие щели было видно плохо, но я разглядел на току около пяти птиц. Утро выдалось пасмурным и серым. Косачи подпрыгивали и распускали перья, но не сходились и не сталкивались, как это обычно бывало ясными солнечными рассветами. Ток проходил вяло: большую часть времени тетерева сидели на месте, тихо ворковали, а то и вовсе замолкали и принимались кормиться.
Когда совсем рассвело, я привстал на деревянном сиденье и выглянул в окошко. Доски под ногами предательски заскрипели.
«Только бы в самый ответственный момент не провалиться», — представил я эту нелепую картину и тихонько рассмеялся.
Окошко оказалось прямо напротив лица, и стрелять через него было неудобно. Как я ни пытался приноровиться, ничего не выходило.
«Значит, придётся выбираться наружу».
Дверь, которую давно не смазывали, предательски заскрипела. Но то ли тетерева были слишком далеко, то ли привыкли к деревенским звукам — ни один не испугался.
Я медленно, без резких движений, опустился на четвереньки и выбрался из укрытия. Лёг на живот и подполз к его краю. Тетерева разбрелись по полю и просто кормились. До ближайшего было около пятидесяти метров, а может, и больше. Этот косач весь ток просидел на одном месте. Вот и теперь он тихо урчал свою песню на краю поля.
«Буду пробовать», — решил я и стал приминать траву, чтобы можно было стрелять лёжа.
Я долго целился, стараясь унять волнение. Выстрелил — и удивился: птица продолжала сидеть на месте, даже крутила головой, но не улетала. Остальных тетеревов я уже не видел.
Я знал из книг, что увлечённые током птицы иногда не замечают выстрелов. Поэтому прицелился тщательнее и выстрелил ещё раз. Ничего не изменилось.
Ничего не понимая, я перезарядил ружьё, поднялся и, крадучись, стал подходить к птице, готовый в любой момент увидеть, как она взлетит. Но тетерев оставался на месте.
«Неужели больной?» — засомневался я.
Подойдя ближе, я убедился, что с косачом всё в порядке. Видимо, первый выстрел попал точно, обездвижил его, но не убил.
— А я от баньки наблюдал, — сказал Лёшка, неспешно подходя к счастливому охотнику. — Всё гадал, когда же ты стрелять будешь. А ты всё не стреляешь и не стреляешь. Потом — бац! — аж два раза. Я уж решил, что промазал.
— Это я наверняка добивал, — оправдывался я, сияя от удовольствия.
— Ну что же, с полем тебя! С косачом из туалета!
