0
0
Исторический раритет России. Отзыв генерала на «Царскую охоту» Кутепова
Великий князь Святополк Игоревич Фото Валентина ВОЛОДИНА
В книжной коллекции Павла Николаевича Гусева, главного редактора журнала «Охоты и Рыбалка XXI век», хранится редчайший артефакт: отзыв на «Царскую охоту», опубликованный в нескольких номерах газеты «Русский Инвалид» в январе 1905 года.
Его автор — выдающийся теоретик и практик военного искусства генерал М.И. Драгомиров (1830–1905). По его просьбе издатель В.А. Березовский изготовил из газетных публикаций отдельный оттиск, снабдил его титульным листом и отпечатал несколько экземпляров для автора.
Редакция сочла нужным познакомить читателей журнала с отзывом М.И. Драгомирова на книгу Н.И. Кутепова, привлекшего к изданию своего труда лучшие творческие силы России XIX века: И.Е. Репина, В.М. Васнецова, В.И. Сурикова, Н.С. Самокиша и других.
ТОМ I. ВЕЛИКОКНЯЖЕСКАЯ И ЦАРСКАЯ ОХОТА НА РУСИ С Х ПО XVI ВЕК
Первый том состоит из введения и четырех глав. Первая глава исследует естественные и бытовые условия древнерусской охоты; вторая повествует о Великих Князьях и Царях до Лжедмитрия включительно с охотничьей и отчасти с бытовой точки зрения; третья трактует о способах, орудиях и служебном персонале великокняжеских охот; четвертая — о правовых отношениях Великих Князей и народа в области охоты.
Введение, как и подобает, имеет предметом беглый обзор эволюции охоты с древнейших времен и ее апологию. Как специалист и, думаю, фанатик своего дела, Н.И. Кутепов (далее — Н.И.К.) возводит охоту на степень чуть не государственного учреждения, и на заре жизни человечества, когда оно начало общественную и впоследствии государственную кристаллизацию, это было действительно так.
Богатырь Владимира Мономаха на охоте. Рис. Н.С. Самокиша. Фото Валентина ВОЛОДИНА
Когда перед человеком на каждом шагу вставало такое положение, что если ты зверя не убьешь, так он тебя убьет; если не изловишь какого-нибудь съедобного зверя или птицу, то и сам с семьей наголодаешься, понимается как само собою, что мысль об охоте неотвязно озабочивала человека во все часы дня и ночи. Независимо от самосохранения и питания охота вплеталась и во всю обыденную жизнь; шкура шла на одежду и на подстилку, а при обильной охоте вероятно и для укрывания шалашей. Наконец, с развитием жизни та же охота давала товар для торговли и источник для уплаты податей.
Такое положение тянулось, вероятно, не одно тысячелетие, так как за весь период Киевской Руси мы в образе жизни наших предков находим тому веские указания. Для них борьба со зверьми была вовсе не охотой в смысле потехи, а тяжелым трудом, если даже Великий Князь говорит о себе: «тружахуся ловы дея». И труд этот был не только тяжелый, но и опасный, если этот самый Князь побывал на рогах и у тура, и у зубра, и раз лишился меча, сорванного с бедра клыком дикого кабана, значит, клык-то прошел от бедра довольно близко. И, в противность общему поверью, будто охотники всегда преувеличивают, этому свидетельству, взятому из завещания Владимира Мономаха, трудно не верить, ибо оно указывает не на охотничьи торжества Князя, а на неудачи, которые он испытал, и на опасности, которым подвергался. Это не царь ассирийский Толкат Гибаласар, надпись о коем, сделанная лжесвидетелем, гласит, будто он убил всего только 920 львов! У персов воспитание состояло из трех предметов: стрелять из лука, ездить верхом и говорить правду. Должно быть, в Ассирии третий предмет в программу воспитания не входил…
Понятно, что на заре человеческих обществ тот, кто защищал более и менее сильных членов общества от четвероногих, конечно, являлся их защитником и от двуногих врагов. Понятно, что около этих сильных людей остальные добровольно группировались и добровольно им подчинялись. Это первая стадия охоты. Н.И.К. насчитывает их четыре.
Вторая стадия знаменуется ограничением значения охоты благодаря началу земледелия и приручения полезных животных, причем естественно возникает борьба между другим строем жизни. Легенда о Иакове и Исаве, сколько могу судить, есть именно намек на эту борьбу Следы той же борьбы между земледелием и охотой видим и в нашем былинном эпосе.
В первый период каждый охотился где кто хотел; во второй право охоты начало ограничиваться правом собственности на занятую и возделанную землю. Третьим периодом развития права охоты Н.И.К. считает превращение этого права в государственную регалию (конечно, с фискальными целями). У нас этого никогда не было. И, наконец, четвертый период — период свободной охоты с ограничениями, полагаемыми, во-первых, по земельным правам и, во-вторых, надзором за правильностью и своевременностью охоты.
H.И.К. заканчивает введение беглым обзором отношения у древних пародов, ссылаясь при этом на писателей, об ней трактовавших.
Отдых Владимира Мономаха после охоты. Фото Валентина ВОЛОДИНА
В числе приведенных мнений в особенности замечательно мнение Ксенофонта. «Охотники этим занятием, — говорит он, — развивают телесную силу, тонкий слух, острое зрение и крепкое здоровье». Особенно важна охота, по мнению греческого историка, как подготовка к боевой жизни: «если доведется во время войны идти по самым неудобным дорогам, под изнуряющей тяжестью доспехов, то охотник не падает духом, так как он привык переносить такие неудобства; нет лучшего стража, нежели он; никто не выполнит приказания отчетливее его; никто спокойнее не пойдет даже на явную смерть, так как он привык глядеть ей в глаза на охоте за дикими зверями».
Покойный Н.М. Пржевальский был удивлен полным безлюдьем предгорий Тибета и громадной массой зверей, той области свойственных, и приписывал такое обилие именно тому, что там зверя много, где человека мало.
Россия в древности подходила под эти условия: население крайне редкое, да вдобавок вся была покрыта лесами, это и подтверждается описанием расселения зверей по всему пространству Европейской России.
Не говоря уже о зверях обыкновенных, драгоценный соболь, укрывшийся теперь в отдаленных местах Сибири, находился в изобилии в Пермском и во всем северо-восточном крае Европейской России; бобр расселился везде, равно как и куница; в западном крае находились еще туры и зубры.
Мало-помалу все это редеет: туры исчезли совсем, зубры считаются редкостью уже с XI века, когда польские короли запрещали на них охоту под страхом смертной казни; бобры остались только в весьма немногих местах, а встарь все Среднеднепровье было ими весьма богато.
Есть намеки на то, будто в южной России водился даже барс (пардус); так заставляет предполагать то место духовной Владимира Мономаха, в котором говорится, что «лютый зверь вскочил ко мне на бедра и конь со мною поверже».
Глава эта заканчивается указанием на отношение духовенства к охоте; как и следует ожидать, оно было двойственное. Благодаря естественному стремлению подражать в проповедях и в нравоучениях византийскому духовенству, которое в эту эпоху уже значительно ушло от склада общей жизни в сторону монашеского идеала, и наше духовенство принялось громить такие стороны общей жизни, которые и ему приносили немалые выгоды.
Так, «Домострой», с одной стороны, ставит охоту чуть ли не наравне с блудом и грозит охотникам проклятием, а с другой — преподносит чревоугодам перечень блюд из дичи. Значит, на небо посматриваем, а по земле шариваем. Не одобряя охоты, духовенство всегда с большим удовольствием принимало от князей пожалование охотничьими угодьями, и как только вопрос переносился из области отвлеченных нравоучений на практическую почву, просто и целесообразно разрешало недоумения к общему удовольствию. Так, по вопросам Кирика новгородскому епископу Нифонту, можно ли в праздник убивать рыб, птиц и других земных животных, епископ дал такой ответ: в день Господень должны идти в церковь, потому что это праздник; однако ж если того требуют людские нужды, то можно убивать.
Вторая глава первого тома самая интересная; в ней излагаются дошедшие до нас сведения о Князьях и Царях-охотниках и об отношении к охоте тех из них, которые были к ней более или менее равнодушны.
Боярин-посол с сорочком соболей. Фото Валентина ВОЛОДИНА
Н.И.К. думает, будто охота является признаком установившегося государственного порядка. Мы полагаем, что более или менее блестящее положение охоты определялось более личными предрасположениями Великого Князя или Царя, нежели какими-либо другими причинами. Так, в древней Руси порядок при Владимире Святом и в особенности при Ярославе можно считать установившимся, а охота была не в авантаже; то же можно сказать… про Ивана III и Ивана IV: охота процветает при Иване IV именно в неблагополучные года. При самозванце, как известно, не было уже почти никакого порядка, а охота процветала. То же можно сказать и про императорский период при Петре II и при Анне.
Первые князья не отличали войны от охоты и как охотились, так и воевали с той же самой дружиной. Таковы были Игорь, Святослав и, как предполагает Н.И.К., может быть, и Ольга, хотя едва ли это отвечает духовному еe облику.
Святослав по своему характеру больше любил войну, чем охоту, хотя и охоты, конечно, не забывал. Владимир Святой не любил ни войн, ни охоты и, судя по былинам, не всегда защищал охотников от бесчинств. Ярослав унаследовал мягкий характер отца, да притом он был и хром, следовательно, уже поэтому не мог иметь большого расположения к активной охоте. Внук Ярослава — Владимир Мономах — представляет собою исключительный, идеальный тип первобытного князя-охотника.
Бесстрашная отвага, основанная на убеждении, что смерть не приходит ранее часа, Богом положенного, невероятная выносливость, неутомимая энергия, не знающая покоя, — вот капитальные черты этого выдающегося человека, жизнь которого была исполнена непрестанных трудов и подвигов, зачастую сопровождавшихся весьма серьезными, иногда смертельными опасностями. Это был не легендарный, не сказочный, не сочиненный, а подлинный, настоящий богатырь. С тринадцатилетнего возраста принялся он за войну и охоту… большую часть ночей проспал на сырой земле; дома и в дороге на войну и на охоту он всем не давал покоя ни днем, ни ночью, ни в холод, ни в жар; поднимался до света, садился думать с дружиною или оправливал (судил) людей, или отправлялся на охоту. А охотился он, не блюдя живота своего, не щадя головы своей; много раз на всем скаку падал с коня, дважды голову разбивал, ранил руки и ноги.
А опасности от зверей были еще страшнее: тур рогами метал его с коня два раза; то олень, то лоси пробовали на нем свои копыта и рога; вепрь ободрил меч у него на бедре; лютый зверь вскочил к нему на бедра и коня с ним опрокинул, но Бог, как сказал сам Мономах, сохранил его невредимым. Излишне говорить о невероятной силе и тела и духа такого человека. Нужно думать, что у такого князя и дружина, и охота были в порядке.
Н.И. Кутепов
Эту простоту нравов и строгость к себе он завещал и детям, в особенности не бояться смерти. «Смерти, дети, не бойтесь, ни войны, ни зверя, дело исполняйте мужское, как вам Бог пошлет… никто из вас не может… быть убитым, пока не будет от Бога повелено. А если случится от Бога смерть, то ни отец, ни мать, ни братья не могут вас отнять от нее». Великие слова! Достойны быть путеводным светочем для каждого военного человека.
Существовала ли при Мономахе псовая охота? Указаний на это нет, но, судя по фрескам Софийского собора, может быть, и существовала.
В киевский период нашей истории Великие Князья… более или менее прилежали к той охоте, типичным представителем коей был Мономах. Были между ними, конечно, и такие, которые увлекались охотой до забвения своего княжеского дела. На этой почве возникали иногда любопытные столкновения, в особенности между князьями и Господином Великим Новгородом…
В московский период охоты меняются; если девизом киевского периода можно поставить слова Мономаха «тружахося ловы дея», то московскому приличествует другой: «Время и час».
Причин такого отношения к охоте в московский период было много. Князья, руководимые киевским опытом, во-первых, начали держаться подальше от дружины. Во-вторых, с татарским игом это обособление, приобрело наглядный характер. В-третьих, задача собирания земли русской, обратившаяся у московских князей мало-помалу в ясно осознанную цель, настолько поглощала их внимание, что им, конечно, было не до охоты. Наконец, в-четвертых, к этому времени (т.е. к началу XV века) идеалом светской жизни для высшего сословия становится монашеское житие, не располагавшее к тому размашистому, открытому, а пожалуй, и бурному, но свободному от лицемерия добродушному строю жизни, которым отличался киевский период.
Конечно, охоты не упускали из виду и первые московские князья, но, как практики, они и смотрели на нее практически, т.е. как на статью дохода, а еще отодвинуло охоту в разряд тех занятий, непосредственное участие в коих Великого Князя, а впоследствии и бояр становилось как бы мало их достоинству: полюбоваться на нее со стороны, потешиться проскакать по чистому полю — отчего же нет? Но принимать в ней непосредственное участие едва ли уместно. Великий Князь Василий завел первый и звериные потехи; с этою целью были устроены зверинцы, для которых ловили диких зверей, в особенности медведей, и привозили их даже с дальних мест. Потехи заключались в воспроизведении живых сцен борьбы зверей между собою и людей со зверями в огороженном зверинце.
Иван IV эту потеху весьма усовершенствовал в последний период своего царствования, в Александровской слободе. Он начал охотиться еще мальчиком и благодаря усердно развращавшим его боярам охотился необузданно, главнейше упиваясь зрелищем крови и страданий жертв охоты. С 1547-го по 1560-й год, благодаря влиянию царицы Анастасии, Сильвестра и Адашева, он совершенно бросает эту охоту. С 1560-го и по 1584-й год (т.е. до конца), окруженный опричниками, он часто молился до изнеможения, но еще чаще предавался пирам и распутству…
Самозванец любил охоту, и при нем она оживилась так же скоро, как с гибелью его скоро и замерла; неподходящий он был к тогдашнему строю жизни: если бывали бои с медведями, он не в силах был оставаться только зрителем, но сам в бой и в присутствии двора и народа мастерски закалывал медведя. В другой раз он приказал спустить с цепи медведя и убил его в одно мгновение; наконец, на самую горячую лошадь садился сам и терпеть не мог, когда ему подносили скамью, чтобы сесть на лошадь, как это было тогда в обычае для высокопоставленных особ.
С воцарением Романовых в истории охоты открывается новый период: отец Царя Михаила Федоровича, боярин Федор Никитич Романов (митрополит Филарет), в молодости сам был страстный любитель охоты и превосходный наездник; понятно, что при Михаиле охота должна была возродиться.
Как при Великих Князьях, так и при Царях, ловчие птицы и продукты охоты играли роль и при дипломатических сношениях; так, в числе лучших подарков персидским шахам, турецким султанам, римским императорам, польским королям и крымским ханам Великие Князья и Цари посылали ловчих птиц и известное количество сорочков соболей…
Третья глава представляет перечень орудий охоты и теперь общеизвестных; оружие употреблялось как на охоте, так и на войне, одно и то же: меч, лук, копье, кроме того, против медведей — рогатина, т.е. то же копье, только посолиднее; снаряды: невод, сети… для ловли птиц, перелетающих стадами, западни, капканы, силки. Оружие появляется при Иване IV.
В главе четвертой излагаются правовые отношения в области охоты: княжеские, монастырские и частных лиц. Влияние духовенства настолько усилилось, что в монастырских угодьях даже князья не могли охотиться.
